Леонид Николаевич Андреев Весной
— Так будет хорошо, — сказал он.
Дядя Егор посмотрел сбоку и подтвердил:
— Да, хорошо.
Но тут вошла мать Павла. Никого не видя, сразу ставшая седой и старой, она медленно, со старческой дрожью в ногах поднялась по ступенькам, тихо подошла к гробу и руками вперед упала на него.
— Мама! Мама! — просил Павел, стараясь отвести ее. Но она отпихивалась локтями, цеплялась, тащила за собой тяжелый покров и говорила:
— Пусти… Пусти!.. Это я ему.
И в руке у нее Павел увидел скомканные, жалкие цветы: голубенький колокольчик и одуванчики. Они были, как она их сорвала, с листьями и травой, и держала она их так крепко, что из одуванчика выступил белый, как молоко, сок.
— Сестра! — сказал дядя Егор, — успокойся.
Павел оттолкнул его плечом и кротко сказал:
— Положи, мама.
И живые цветы легли на грудь мертвеца. Когда мать и Павел ушли, фотограф придал цветам живописное положение, и дядя Егор похвалил его.
— Трудное ваше дело — фотография. Требует большого искусства.
— Да-с. С живыми-то ничего, но мертвые… — и щелкнул аппаратом.
Потом опять начались панихиды и «со святыми упокой». Приезжали знакомые Сергея Васильевича и сослуживцы, которых Павел водил курить в сад, и все они предлагали ему папиросу, как равному. И все в доме пропиталось запахом ладана и еще каким-то другим, тяжким и зловещим запахом. Под столом, на котором лежал покойник, уже стояла кадка со льдом, а к вечеру пришлось заложить у покойника нос и уши ватой и положить вату на рот. И видны были только лоб, гладкий, как из кости, и страшно крепко закрытые глаза, как будто человек этот закрыл их и решил никогда уже не открывать. И хотя покойник стал страшнее, чем был, и дьячок жаловался, что в комнате с ним трудно быть, в эту ночь все спали спокойнее и крепче, так как привыкли к его присутствию.
На третье утро Сергея Васильевича похоронили. Опять Павел распоряжался, отгонял любопытных, мешавших пронести в двери гроб, помогал выводить из церкви мать, с которой часто делалась дурнота, и вместе с дядей Егором приглашал всех после погребения к закуске. Он кланялся, слабо улыбался, считал на руке мелочь, которую принесла ему какая-то старушка, и время бежало так быстро, и события шли так скоро одно за другим, вне его воли, что он не успевал ни думать, ни вспоминать. Потом он шел за высоким катафалком и глядел, не отрываясь, на стриженый затылок отца. От неровностей дороги и толчков голова слегка покачивалась, а сверху и с боков все горело от яркого майского солнца, и пыль под ногами светилась и жгла обувь. Сзади стучали колеса, и слышались частые возгласы дяди Егора:
0uqkjdy
Дмитрий Медведев вошел в историю. Запад потребовал выдачи Ратко Младича. “МК” выяснил возможные последствия экологической катастрофы.
Болельщики футбольных команд состязаются в транспарантном творчестве. Сергей Иванов очищает рынок от банков-«прачечных». Российских миротворцев заменят немцы, французы и итальянцы. Ходить в ломбард — это как сдавать кровь. Псих на воле хуже динамита. Думская выборная кампания стартовала официально. «Ваше место — в отстойнике». Владимир Ресин интересуется городами в ближнем Подмосковье. Впервые опробована новая доставка грузов с орбиты. “Идолы” и “Ночные призраки” послужат ГИБДД. Владимир Путин ужесточает бюджетную политику. Повышение цен на топливо в России продолжится. Михаил Трофименков о “Токийской истории” Ясудзиро Одзу. Дешевеющий рубль вызовет подорожание всего сладкого. Сулейман Керимов переводится в зарубежный институт. Потому что он не платит дивиденды.
